Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и
хлеб гнили,
клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
У этого помещика была тысяча с лишком душ, и попробовал бы кто найти у кого другого столько
хлеба зерном, мукою и просто в
кладях, у кого бы кладовые, амбары и сушилы [Сушилы — «верхний этаж над амбарами, ледниками и проч., где лежат пух, окорока, рыба высушенная, овчины, кожи разные».
— А? Что? Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул из стакана,
положил в рот кусочек
хлеба и вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.
Теперь уже все хотели в поход, и старые и молодые; все, с совета всех старшин, куренных, кошевого и с воли всего запорожского войска,
положили идти прямо на Польшу, отмстить за все зло и посрамленье веры и козацкой славы, набрать добычи с городов, зажечь пожар по деревням и
хлебам, пустить далеко по степи о себе славу.
— Да так же. Вы, я надеюсь, не нуждаетесь в логике для того, чтобы
положить себе кусок
хлеба в рот, когда вы голодны. Куда нам до этих отвлеченностей!
Чертопханов снова обратился к Вензору и
положил ему кусок
хлеба на нос. Я посмотрел кругом. В комнате, кроме раздвижного покоробленного стола на тринадцати ножках неровной длины да четырех продавленных соломенных стульев, не было никакой мебели; давным-давно выбеленные стены, с синими пятнами в виде звезд, во многих местах облупились; между окнами висело разбитое и тусклое зеркальце в огромной раме под красное дерево. По углам стояли чубуки да ружья; с потолка спускались толстые и черные нити паутин.
Дьякон все делал медленно, с тяжелой осторожностью. Обильно посыпав кусочек
хлеба солью, он
положил на
хлеб колечко лука и поднял бутылку водки с таким усилием, как двухпудовую гирю. Наливая в рюмку, он прищурил один огромный глаз, а другой выкатился и стал похож на голубиное яйцо. Выпив водку, открыл рот и гулко сказал...
— Угощайтесь на здоровье, — говорил Осип, ставя пред Самгиным кружку чая,
положив два куска сахара и ломоть
хлеба. — Мы привыкли на работе четыре раза кушать: утром, в полдни, а вот это вроде как паужин, а между семью-восемью часами — ужин.
Дмитрий шагнул к столу, отломил корку
хлеба,
положил ее в рот и забормотал...
Погрозив пальцем, он торопливо налил и быстро выпил еще рюмку, взял кусок
хлеба, понюхал его и снова
положил на тарелку.
Экипажи мчались изо всей мочи по улицам; быки медленно тащили тяжелые фуры с
хлебом и другою
кладью, а иногда и с людьми.
К чаю уже надо было
положить на стол рейки, то есть поперечные дощечки ребром, а то чашки, блюдечки,
хлеб и прочее ползло то в одну, то в другую сторону.
Богослужение состояло в том, что священник, одевшись в особенную странную и очень неудобную парчевую одежду, вырезывал и раскладывал кусочки
хлеба на блюдце и потом
клал их в чашу с вином, произнося при этом различные имена и молитвы.
Он молчал, она подала ему чашку и подвинула
хлеб. А сама начала ложечкой пить кофе,
кладя иногда на ложку маленькие кусочки мякиша.
— Ведомости о крестьянах, об оброке, о продаже
хлеба, об отдаче огородов… Помнишь ли, сколько за последние года дохода было? По тысяче четыреста двадцати пяти рублей — вот смотри… — Она хотела щелкнуть на счетах. — Ведь ты получал деньги? Последний раз тебе послано было пятьсот пятьдесят рублей ассигнациями: ты тогда писал, чтобы не посылать. Я и
клала в приказ: там у тебя…
Будь она в Москве, в Петербурге или другом городе и положении, — там опасение, страх лишиться
хлеба, места
положили бы какую-нибудь узду на ее склонности. Но в ее обеспеченном состоянии крепостной дворовой девки узды не существовало.
И Татьяна Марковна, наблюдая за Верой, задумывалась и как будто заражалась ее печалью. Она тоже ни с кем почти не говорила, мало спала, мало входила в дела, не принимала ни приказчика, ни купцов, приходивших справляться о
хлебе, не отдавала приказаний в доме. Она сидела, опершись рукой о стол и
положив голову в ладони, оставаясь подолгу одна.
Ели молча, ложку после каждого глотка
клали на каток и снова, прожевав мясо и
хлеб, черпали вторую.
Мальчик, выйдя на улицу, кричит своим товарищам: «равняйсь!», «отставить!» Или же он
кладет в мешок свои игрушки и кусок
хлеба и говорит матери: «Я иду бродяжить».
Положим, что в Александровской тюрьме пекут
хлеб для 2870 человек.
Недоразумение выходило все из-за того же дешевого сибирского
хлеба. Компаньоны рассчитывали сообща закупить партию, перевести ее по вешней воде прямо в Заполье и поставить свою цену. Теперь благодаря пароходству хлебный рынок окончательно был в их руках.
Положим, что наличных средств для такой громадной операции у них не было, но ведь можно было покредитоваться в своем банке. Дело было вернее смерти и обещало страшные барыши.
— Вот это так кусочек
хлеба с маслом! — ворчал Мышников, задыхаясь от далекой ходьбы. —
Положим, у меня все имущество застраховано.
— Богатимый поп… Коней одних у него с тридцать будет, больше сотни десятин запахивает. Опять
хлеба у попа не в проворот: по три года
хлеб в
кладях лежит.
Другой вопрос, который интересовал старого мельника, был тот, где устроить рынок. Не покупать же
хлеб в Заполье, где сейчас сосредоточивались все хлебные операции. Один провоз съест. Мелкие торжки,
положим, кое-где были, но нужно было выбрать из них новин пункт. Вот в Баклановой по воскресеньям бывал подвоз
хлеба, и в других деревнях.
— Су́против сытости не спорим, а позора на меня не
кладите. Как это мне возможно вас отпустить без обеда? Сами недавно у вас угощались, и вдруг без
хлеба, без соли вас пустим! Нельзя. Извольте оставаться; в гостях — что в неволе; у себя как хочешь, а в гостях как велят. Покорнейше просим.
Вошла Аграфена Петровна с папушником, покрыла стоявший в красном углу стол скатертью, поставила на нем принесенную Патапом Максимычем икону, затеплила свечку,
положила возле иконы
хлеб и покрыла его полотенцем.
И, когда служивый улегся в клети на мягкой ильинской соломе, развязала она походную его котому́ и, сколько было в ней порожнего места, столько наложила ему на дорогу и
хлеба, и пирогов, и баранины, что от обеда осталось, картошки в загнетке напекла, туда же сунула, луку зеленого, стручков гороховых первого бранья, даже каленых орехов, хоть служивому и нечем было их грызть. Наполнив съестным котому, добрая старушка набожно перекрестилась. Все одно, что тайную милостыню на окно бобылке
положила.
Наскоро сполоснувши лицо водой, он одевается в белую пару из домотканого полотна, выпивает большую рюмку зверобойной настойки, заедает ломтем черного
хлеба, другой такой же ломоть, густо посоленный,
кладет в сетчатую сумку, подпоясывается ремнем, за который затыкает нагайку, и выходит в гостиную.
— Ешь, Фомушка, ешь! Вишь ты, какой кряж вырос! есть куда хлеб-соль
класть! Ешь!
Крючники сходили к воде, становились на колени или ложились ничком на сходнях или на плотах и, зачерпывая горстями воду, мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки. Тут же на берегу, в стороне, где еще осталось немного трави, расположились они к обеду:
положили в круг десяток самых спелых арбузов, черного
хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля уже бежал с полуведерной бутылкой в кабак и пел на ходу солдатский сигнал к обеду...
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без
хлеба, без соли нельзя же их спать
положить.
— Где найдется? — возразила Манефа. — Ведь его надо в хорошую обитель пристроить, не там, где гульба да пьянство, а на ужине, опричь
хлеба куска, и на стол ничего не
кладут…
У кого на окнах снаружи приворотной светелки кажду ночь
хлеб, пироги и другую, какая случится, пищу
кладут ради тайной милостыни?
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб
кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне
хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков и заревела в источный голос.
— Ерихоны, дуй вас горой!.. Перекосило б вас с угла на угол, — бранился дядя Елистрат,
кладя в карманы оставшиеся куски белого и пеклеванного
хлеба и пару соленых огурцов… — Ну, земляк, — обратился он к Алексею, потягиваясь и распуская опояску, — за
хлеб, за соль, за щи спляшем, за пироги песенку споем!.. Пора, значит, всхрапнуть маленько. Стало брюхо что гора, дай Бог добресть до двора.
Отец Христофор намазал на маленький кусочек
хлеба немножко икры,
положил его в рот и сказал...
Этот вопрос об еде я обдумывал долго и обстоятельно; я
положил, например, иногда по два дня сряду есть один
хлеб с солью, но с тем чтобы на третий день истратить сбережения, сделанные в два дня; мне казалось, что это будет выгоднее для здоровья, чем вечный ровный пост на минимуме в пятнадцать копеек.
Жить я
положил на улице, и за нужду я готов был ночевать в ночлежных приютах, где, сверх ночлега, дают кусок
хлеба и стакан чаю.
Когда мы проезжали между
хлебов по широким межам, заросшим вишенником с красноватыми ягодами и бобовником с зеленоватыми бобами, то я упросил отца остановиться и своими руками нарвал целую горсть диких вишен, мелких и жестких, как крупный горох; отец не позволил мне их отведать, говоря, что они кислы, потому что не поспели; бобов же дикого персика, называемого крестьянами бобовником, я нащипал себе целый карман; я хотел и ягоды
положить в другой карман и отвезти маменьке, но отец сказал, что «мать на такую дрянь и смотреть не станет, что ягоды в кармане раздавятся и перепачкают мое платье и что их надо кинуть».
Мне также дали удочку и насадили крючок уже не
хлебом, а червяком, и я немедленно поймал небольшого окуня; удочку оправили, закинули и дали мне держать удилище, но мне сделалось так грустно, что я
положил его и стал просить отца, чтоб он отправил меня с Евсеичем к матери.
Потом мать приказала привязать к своей голове черного
хлеба с уксусом, который мне так нравился, что я понемножку
клал его к себе в рот; потом она захотела как будто уснуть и заставила меня читать.
И доктор,
положив под голову несколько книг «О приходе и расходе
хлеба снопами и зерном», лег на стол и закрылся своим полушубком.
И с этими словами опустилась в кресла. Антон Иваныч схватил со стола ломоть
хлеба,
положил на тарелку, поставил солонку и бросился было в дверь.
Ну, да,
положим, что и будет кусок
хлеба… то есть не больше; ведь она хоть и дочь Негрову, а Негров-то хоть и богат, да ведь я его знаю — не разгуляется!
— Вы предпочитаете хроническое самоубийство, — возразил Крупов, начинавший уже сердиться, — понимаю, вам жизнь надоела от праздности, — ничего не делать, должно быть, очень скучно; вы, как все богатые люди, не привыкли к труду. Дай вам судьба определенное занятие да отними она у вас Белое Поле, вы бы стали работать,
положим, для себя, из
хлеба, а польза-то вышла бы для других; так-то все на свете и делается.
Детей они весьма часто убивали, сопровождая это разными, придуманными для того, обрядами: ребенка, например, рожденного от учителя и хлыстовки, они наименовывали агнцем непорочным, и отец этого ребенка сам закалывал его, тело же младенца сжигали, а кровь и сердце из него высушивали в порошок, который
клали потом в их причастный
хлеб, и ересиарх, раздавая этот
хлеб на радениях согласникам, говорил, что в
хлебе сем есть частица закланного агнца непорочного.
Арто ел свою долю в сторонке, растянувшись на животе и
положив на
хлеб обе передние лапы.
Огурцов, в тех же опорках и только надев мятую-измятую поддевку, побежал и очень скоро, хоть не совсем исправно, принес все, что ему было приказано:
хлеб он залил расплескавшейся ухой, огурец дорогой уронил, потом поднял его и с, песком опять
положил на тарелку. Макар Григорьев заметил это и стал его бранить.
— Я так
полагаю, ваши превосходительства, что ежели у нас жук и саранча даже весь
хлеб поедят, то и тогда немец без нас с голоду подохнет!
— Вот здесь хлеба-то каковы! — сказал Дыба, подмигивая мне, — и у нас бы, по расписанию, не хуже должны быть, ан вместо того саранча… Ишь ведь! саранчу ухитрились акклиматизировать! Вы как об этом
полагаете… а?